«Эконс», Юлия Вымятнина, 01.09.2026:
Вампиры, пираты и межзвездная торговля: зачем экономисту вымышленные миры
Экономика как наука – не просто знание о мире, а прежде всего способ на него смотреть. Поэтому вымышленный мир для экономиста – вполне законный объект исследования, а иногда и более удобный, чем настоящий.
Ставка процента для груза, летящего между звездами с околосветовой скоростью. Политэкономия пиратских команд. Экономика чистки зубов. Влияние молитвы на отношение Бога к человечеству. Все это – темы работ, опубликованных в рецензируемых экономических журналах с полным пониманием нереальности излагаемых задач. И написаны они не чудаками, а выдающимися экономистами – Полом Кругманом, Питером Лисоном, Аланом Блиндером, Джеймсом Хекманом.
Естественная реакция читателя – попытаться понять, шутят авторы или нет. Обычно верны оба ответа сразу. Границу провести сложно, поскольку экономическая теория работает не с внешними признаками реальности, а с внутренней логикой ситуации, и потому легко переносится в любой мир, где эта ситуация воспроизводится.
Экономика – это оптика, а не территория
Стандартное определение экономической науки звучит так: «наука о том, как общество управляет имеющимися в его распоряжении ограниченными ресурсами». Мне больше нравится вариант с конкретикой, в котором решения принимает не абстрактное «общество», а люди в разных своих ролях: «экономика – это наука о том, как экономические агенты (люди, фирмы, государства и т.п.) принимают решения и взаимодействуют при распределении ограниченных ресурсов (физических, природных, когнитивных и прочих) с учетом собственных и/или коллективных интересов».
Обратим внимание на то, чего в этом определении нет: агенты не обязаны существовать в реальности. Требуется другое: чтобы у них были интересы, чтобы ресурсов не хватало всем и на все сразу и чтобы их решения влияли друг на друга. Там, где эти три условия выполняются, есть предмет для экономического анализа – будь то пиратская команда, экипаж грузового звездолета или замок в Трансильвании.
Отсюда первый и самый прозаический ответ на вопрос из заголовка: для экономиста категории «нереальная тема» просто не существует. Есть сюжеты, в которых заданы ограниченность и выбор, и сюжеты, в которых они не заданы. Скучный семинар относится ко второй категории, а нашествие вампиров – к первой.
Любая модель – упрощенная копия реальности
Второй ответ менее очевиден: работа о вымышленном мире не выбивается из жанра экономических исследований, она подчеркивает характеристику этого жанра. Чтобы описать, как люди принимают решения, экономисту приходится вообразить их интересы и порядок, в котором они действуют. Классический пример – Кейнс, предположивший, что человек сначала решает, сколько потратить и сколько сберечь, и только потом – в какой форме сберегать. Это не выведено из данных, это допущение о психологии, которое Кейнс просто постулировал, и макроэкономика успешно этим пользуется.
Специалист по информационной экономике и бывший главный экономист Google Хал Вэриан в эссе о том, как построить экономическую модель в свободное время, сравнивает эту работу с работой скульптора: почти все время уходит не на добавление деталей, а на их удаление. Его главный совет – упрощать, пока модель не станет настолько простой, что иллюстрируемый ею механизм не будет кристально ясен. Вэриан приводит пример, как на одном из семинаров, где он рассказывал о своих исследованиях, коллега-преподаватель заметил, что работал над похожей темой, но его собственная модель была намного сложнее. Вэриан ответил, что его модель тоже была сложной, пока ему не удалось сделать ее простой.
Результат такой работы – миниатюра, упрощенная копия реального мира. И чем абстрактнее модель, тем она умозрительнее. Репрезентативный агент, который живет вечно, предвидит будущее до бесконечности и потребляет единственное благо, – существо не менее фантастическое, чем вампир, просто мы к такому агенту в экономике привыкли.
Собственно, вампир это отлично демонстрирует. В задаче об оптимальном использовании возобновляемого ресурса, решенной австрийскими экономистами Ричардом Хартлом и Александром Мельманом на примере «трансильванской проблемы», вампиры стоят перед проблемой истощения ресурса: если бесконтрольно пить кровь, превращая людей в себе подобных, то ресурс (люди) стремительно сократится, а популяция вампиров (потребителей) вырастет, что в перспективе приведет вампиров к голодной смерти. Формально эта задача совпадает со стандартной задачей об эксплуатации возобновляемого ресурса – например, рыбных запасов или леса. Можно заменить рыбу на людей, а рыбаков на вампиров, но математический аппарат останется прежним.
Зато изменения заметит читатель, и в этом вся ценность. Такая замена заставляет читателя увидеть предпосылки, которые он до этого игнорировал. Все зависит от того, насколько вампиры терпеливы. Если будущее для них почти так же ценно, как настоящее, оптимальная стратегия – сдерживать аппетиты, давая человеческой популяции восстанавливаться. Ровно тот же результат в модели рыболовства называется оптимальной эксплуатацией ресурса. Если же вампиры нетерпеливы, оптимальным оказывается исход, который не дает ценному ресурсу восстановиться. […]
Подробности. Иллюстрации: изображение от pch.vector на Magnific, изображение от vectorpouch на Magnific.
«Эконс», Ольга Кувшинова, 04.09.2026:
Реформирование информирования: почему МВФ пересмотрел подход к сигналам о ставках
Публикация центробанками будущей траектории ключевой ставки – forward guidance – была результативна при низких ставках, но во времена высокой неопределенности может подорвать ценовую стабильность. МВФ призывает сместить акцент на сценарии и пояснения логики принятия решений.
Обещания центробанков придерживаться определенной траектории процентных ставок должны остаться в прошлом, заключает в своей аналитической записке, опубликованной в конце августа, Тобиас Адриан, финансовый советник и директор департамента монетарной политики и рынков капитала МВФ. Он поясняет: такие обещания имели смысл в минувшем десятилетии, когда ставки в развитых странах опустились почти до нуля, что потребовало новых способов стимулирования экономики. Одним из них стали заверения о долгом периоде низких ставок, призванные повысить уверенность потребителей и фирм в том, что кредиты не подорожают, и побудить их больше потреблять и инвестировать.
Но инфляционный всплеск 2021–2022 гг. показал, что практика таких обещаний становится риском, как только меняется природа шоков. Центробанк оказывается перед выбором: нарушить свое слово или нарушить свои цели по обеспечению ценовой стабильности.
Речь в записке идет о forward guidance – «заявлении о намерениях». В стандартном определении под этим подразумевают информирование о будущей траектории процентной ставки (1; 2; 3), что воспринимается как обязательство следовать этой траектории. Тогда как в широком смысле forward guidance стал пониматься как коммуникация центрального банка о будущей денежно-кредитной политике. Необходимо прежде всего уточнить термины, призывает Адриан.
«Заявление о намерениях» он подразделяет на три совершенно разных вида сообщений:
-
явное обязательство относительно будущей траектории процентной ставки (какой именно будет ставка в течение определенного срока);
-
описание того, на какие показатели ориентируется центробанк, и логики принятия решений (функция реакции);
-
публикация сценарных прогнозов развития экономики и соответствующих каждому сценарию вариантов денежно-кредитной политики.
Первый тип сообщений еще называют «одиссейским» – в поэме Гомера Одиссей привязал себя к мачте, чтобы не поддаться гипнотическому пению сирен и не повернуть корабль к смертельно опасным скалам. А два других, не являющиеся обязательствами, относят к «дельфийским» – дельфийский оракул славился своими расплывчатыми предсказаниями.
Именно «одиссейский» тип заявлений традиционно подразумевался под forward guidance большинством исследователей. В том числе и самим МВФ, анализировавшим, как долгосрочные обещания центральных банков помогли поддержать экономическую активность в условиях нулевой границы ставок, и показывавшим, что в таких условиях «одиссейские» обязательства существенно повышают общественное благосостояние, в том числе – через финансовые каналы – и стран-соседей. Но если в 2010-х МВФ активно хвалил «одиссейский» forward guidance за спасение от дефляционной спирали, то в 2020-х позиция стала меняться.
В своей августовской записке Адриан призывает отказаться именно от этого варианта forward guidance: «Обязательства относительно будущих траекторий процентных ставок, разработанные для условий нулевой нижней границы ставки, могут стать дорогостоящими в условиях, омраченных шоками предложения, как это наблюдалось в период постпандемической инфляции».
Впрочем, признает Адриан, большинство центробанков уже отказалось от жестких обещаний. Дискуссии ведутся о том, оставить ли две остальные формы forward guidance – объяснения логики решений и публикации прогнозов. Многие центробанки, включая Банк России, в той или иной степени придерживаются этих инструментов, отмечая, что они повышают эффективность монетарной политики за счет снижения неопределенности. А, например, глава ФРС Кевин Уорш – ярый противник любых видов forward guidance. По его мнению, детальные прогнозы создают иллюзию определенности там, где ее не может быть, а объяснения, на какие показатели ориентируется центробанк и как на их основе принимает решения, отучают рынок самостоятельно думать и анализировать данные. […]
Подробности. Фото: Международный валютный фонд/Википедия. Иллюстрация: репродукция картины «Одиссей и сирены», Джон Уильям Уотерхаус, 1891 г./Википедия.
«Эконс», Маркус Эберхардт, Джованни Факкини, Валерия Руэда, 10.09.2026:
Где работают молодые ученые-экономисты: три новых тренда
Все большая доля выпускников, получивших степень PhD в США, выбирают работу за пределами США и вне академической среды. При этом выбор академической карьеры по-прежнему определяется престижем альма-матер и статусом научного руководителя, усиливая стратификацию науки.
В большинстве научных дисциплин ученые, удостоенные наград, работают во все большем числе университетов и исследовательских центров. Это способствует более широкому распространению знаний, большему разнообразию взглядов и усилению конкуренции между образовательными учреждениями.
В то же самое время в сфере экономической науки ведущие исследователи все сильнее концентрируются в небольшом числе учебных заведений и проходят подготовку по узкому кругу элитных PhD-программ. Как отмечает профессор Гарварда Дэвид Деминг, эта концентрация отражает растущее влияние престижа топовых университетов в оценке исследований, из-за чего «рынок идей в экономике становится менее эффективным и менее справедливым», а сама профессия – «замкнутой и одержимой статусом».
Подобные исследования степени замкнутости экономической науки, как правило, сосредотачивались на состоявшихся ученых; гораздо меньше известно о том, где работают экономисты в начале карьеры, особенно за пределами академической сферы. Если распределение талантов все больше зависит от престижа университета, не приведет ли это к тому, что профессия и в итоге наука будет сосредоточена в узком кругу таких университетов, которые нанимают не только ведущих ученых, но и выпускников друг друга? Если это так, не становятся ли экономисты все более оторванными от реального мира? […]
Тренд 1: Снижение доли трудоустройств в академической сфере
Выпускники со степенью PhD по экономике по-прежнему чаще всего устраиваются на работу в университеты и исследовательские центры. Однако если посмотреть на последние пару десятилетий, с 2000 г., то динамика трудоустройства в академической среде выглядит как перевернутая буква U. Пик приходился на 2009 г., когда работу внутри академической сферы находили две трети, или около 67%, выпускников. С тех пор эта доля сократилась до 52% в 2021 г. Это меньше, чем в начале исследуемого периода (около 56% в 2000 г.), и минимум последних 20 лет. […]
Тренд 2: Интернационализация академического рынка труда
Выпускники ведущих университетов США все чаще стремятся найти академическую работу за рубежом. Если в начале 2000-х гг. из всех выпускников, выбравших академическую карьеру, в университеты Северной Америки устраивались на работу 75%, то к началу 2020-х гг. эта доля снизилась до 50%. Все более популярными локациями для академической работы становятся Европа и Восточная Азия. […]
Тренд 3: Технологический сектор привлекает все больше ученых
С 2010 г. доля выпускников PhD-программ по экономике, устраивающихся на работу за пределами академической среды, увеличилась с около трети до почти половины (около 48%) в 2021 г. Мы изучили четыре основных направления трудоустройства вне академической среды: государственный сектор; консалтинг; финансы и промышленность; технологический сектор. […]
Подробности. Фото: изображение от pressfoto на Magnific.
«Эконс», 11.09.2026:
Торговля с Китаем, которая изменила историю
Торговля Европы с Китаем в XVII–XIX веках превратила региональные торговые сети в мировые и запустила глобализацию. Но для самого Китая это обернулось полутора столетиями катастроф, преодолеть которые удалось только в конце XX века, описывает автор книги «Шелк. Серебро. Порох».
Китай «забирает серебро со всей Европы», сетовал сэр Исаак Ньютон. К 1717 г., когда хранитель Королевского монетного двора Великобритании и великий физик произнес эту фразу, торговые отношения европейцев с Китаем насчитывали уже не менее 17 столетий. Они начались при римском императоре Августе: караваны верблюдов привозили через Иранское нагорье шелк, который произвел в Риме настоящую сенсацию. В XVI веке в Китай направились португальские торговые суда, позже к ним присоединились британские и голландские. Не только шелк, но и чай и фарфор покорили европейцев и стали неотъемлемой частью европейской культуры. Ответным потоком в Китай из Европы хлынуло серебро.
Масштабный приток серебра радикально изменил китайское общество, сделав его невероятно богатым, но одновременно истощив запасы Запада, рассказывает австралийский писатель, историк и юрист Майкл Пемброк в книге «Шелк. Серебро. Порох. Торговля с Китаем, которая изменила историю». Продавая много чая, шелка и фарфора и получая за них серебро, Китай почти ничего не покупал взамен.
Товаром, который «исправил» этот торговый дисбаланс, стал опиум: монополизировав производство опиума в Индии, Британская Ост-Индская компания в начале XIX века начала выращивать его в промышленных масштабах. Тонны контрабандного опиума направились в Китай. Формально торговля опиумом была запрещена императором, но в самом Китае запрет никто не соблюдал, и «спрос выглядел бесконечным». Это вскоре развернуло направление потока серебра, которое столетиями шло в Китай. Контрабанда опиума фактически финансировала импорт чая – ставшего для британской экономики стратегическим товаром, налоги с которого питали казну, – превзойдя его по денежным объемам. В Китае же казна истощалась, а общество приходило в упадок. Попытки Китая усилить борьбу с контрабандой в 1837–1839 гг. и конфискация незаконного товара вылились в серию войн с колониальными державами, включая две «опиумные войны». Китай проиграл и превратился в полуколонию иностранных держав – сохранив, в отличие от колоний, формальную независимость и собственные государственные институты, но фактически утратив контроль над своей экономикой и частью территории. Этот период частичной потери суверенитета, длившийся до восстановления централизованного контроля и провозглашения Китайской Народной Республики в 1949 г., в Китае называют «веком унижений».
Торговые отношения Европы с Китаем «начались с изумления, а завершились войной и кровопролитием»: так в одном предложении автор описывает историю, изложенную в его книге. «Изумление» – это и восхищение товарами, не имевшими аналогов в европейской цивилизации, и очарование китайским искусством, философией, законами, политикой и обществом – «могущественной империей» и «мудрой и добродетельной нацией». К началу XIX века – в течение которого последовало несколько вторжений в Китай и «опиумные войны» – это отношение сменилось скепсисом, опасениями, беспокойством, неприятием и даже негодованием из-за «хитрости», «изворотливости» и «надменности» Китая наряду с возникшими сомнениями в его могуществе.
История в книге оканчивается 1912 годом, когда в Китае в результате революции завершилась 2000-летняя эпоха императорского правления. К моменту падения империи страна пребывала в социальном и экономическом хаосе и оставалась в этом состоянии почти весь XX век, ставший для нее чередой радикальных потрясений, войн и смены идеологий. Новому государству, возникшему в 1949 г., пришлось пережить три десятилетия тягчайших испытаний и ужасающих ошибок, ставших причиной неисчислимых человеческих трагедий, прежде чем встать на путь процветания при государственной системе, делающей упор на политическую централизацию в сочетании с экономической децентрализацией, заключает автор.
В XXI веке Китай по-прежнему является крупнейшим производителем чая и шелка. А также единственной в мире производственной сверхдержавой, второй экономикой мира с крупнейшим торговым профицитом и лидером в 57 критических технологиях из 64. С проблемой опиума покончили, серебряные ляны остались в истории, а юань в глобальных торговых расчетах, по данным SWIFT на август 2026 г. (.pdf), превосходит евро и уступает только доллару. Торговля Китая с Западом снова стала предметом опасений последнего и серийных торговых войн.
«Значительная часть современных отношений Китая с Западом – это следствие прошлых взаимодействий, конфликтов, побед и унижений», – уверен Майкл Пемброк. Его книга – о том, как эти взаимодействия сформировали мировую экономику. Они продолжают на нее влиять и сейчас.
«Эконс» публикует отрывок из книги Пемброка «Шелк. Серебро. Порох. Торговля с Китаем, которая изменила историю», недавно вышедшей в переводе на русский язык в издательстве «КоЛибри». Отрывок посвящен тому, как чай из «странного пристрастия к питью горячей воды» превратился в культурный код Великобритании, к 1830-м став главной статьей британского импорта из Китая и дохода британского Казначейства, одновременно пробивая брешь в национальных резервах драгметаллов. […]
Подробности. Иллюстрации: изображение от magnific на Magnific (ИИ-генерация).
«Эконс», Ксения Рожкова, Сергей Рощин, Яна Рощина, 15.09.2026:
«Премия за ИИ»: зарплатный разрыв на российском рынке труда
Генеративный ИИ стал значимым фактором влияния на доходы российских работников – зарплатная «премия» за ИИ составляет в среднем 13%. Максимальный выигрыш получают те, кто уже обладает высокими доходами и квалификацией, что может усиливать зарплатный разрыв.
Дискуссии экономистов о влиянии генеративного ИИ на рынок труда в основном сосредоточены на занятости, оценке степени автоматизируемости профессий и потенциальных масштабах безработицы, вызванной технологической революцией (1, 2, 3). Опасения подогреваются еще и тем, что генеративный ИИ в короткие сроки перевернул представления о замещении работников технологиями.
Более ранние этапы автоматизации в основном затрагивали рабочую силу с низким или средним уровнем квалификации, сфокусированную на выполнении рутинного труда (как физического, так и интеллектуального), и при этом рос спрос на высококвалифицированных специалистов, занятых нерутинной интеллектуальной деятельностью. А сейчас под воздействием новых технологий впервые оказались позиции и задачи, которые еще недавно мог выполнять только человек.
При этом от ИИ ждут ощутимого прироста производительности за счет дополнения навыков человека. То, какой из двух эффектов – замещение труда или его дополнение – в конечном счете будет превалировать, определит долгосрочное влияние ИИ на рынок труда. Влияние технологии на занятость и доходы определяется не самим фактом внедрения ИИ, а тем, какие задачи он автоматизирует и какие новые появляются в ответ. Это соотношение определяет, сокращаются рабочие места или создаются, растет отдача от конкретных навыков работников или снижается.
Потенциально ИИ может автоматизировать некоторые профессии целиком, а может менять их содержание и требования к компетенциям при сохранении самих профессий. При этом эффективное использование новых технологий требует более высокого уровня образования и когнитивных способностей, поэтому часто они оказываются полезнее для квалифицированных работников. В результате ИИ приводит не столько к тотальному замещению целых профессий, сколько к их сегментации: менее квалифицированные специалисты, чью работу ИИ выполняет без особого труда, вынуждены покидать рынок, тогда как более опытные уходят от прямой конкуренции с ИИ, делегируя ему рутину и сосредотачиваясь на решении более сложных, нетривиальных задач.
По этой же причине наиболее острые негативные последствия на старте распространения генеративного ИИ испытала на себе молодежь, только начинающая карьерный путь: общих знаний много, а специфических профессиональных пока мало, что делает эту категорию работников более подверженной замещению, чем дополнению технологией. Однако помимо споров о судьбе рабочих мест есть и другой, не менее важный вопрос: что происходит с доходами тех, кто уже использует ИИ? Если технология действительно меняет производительность, это неизбежно должно отразиться на зарплатах.
В экономике труда вопрос о зарплатной «премии» за те или иные навыки является одним из центральных. Заработная плата выступает своеобразным флюгером рынка, отражающим востребованность компетенций здесь и сейчас. Но одновременно это и мера индивидуальной производительности. Если работник, осваивая новый инструмент, становится более эффективен в работе, то это должно приводить к росту его дохода.
В случае с генеративным ИИ логика та же: если использование технологии действительно повышает производительность, зарплата его пользователей должна быть выше, особенно на тех рабочих местах, где новые технологии более применимы. В нашем исследовании мы впервые оцениваем влияние использования ИИ на заработную плату работников на российском рынке труда. […]
Подробности. Иллюстрация: изображение от magnific на Magnific (ИИ-генерация).
«Эконс», Кай Арвай, Нуну Коимбра, Марко Пинкетти, 17.09.2026:
Ликвидность или надежность: что выбирают центральные банки
Казначейские облигации США остаются доминирующим резервным активом в мире, однако геополитические риски меняют подход центральных банков к оценке компромисса между ликвидностью и защитой от санкций. И эти риски становятся факторами, определяющими структуру резервов.
Согласно последнему докладу Европейского центрального банка (ЕЦБ) о международной роли евро, доля золота в мировых официальных резервах к концу 2025 г. выросла до 27%, превысив запасы казначейских облигаций США, которыми располагают центральные банки. Отчасти этот рост объясняется чрезвычайным подорожанием золота. Но переоценкой дело не исчерпывается: центральные банки продолжают накапливать золото. Официальные закупки оставались исторически высокими в 2025 г., несмотря на рекордные цены и продолжая более широкий сдвиг резервов в сторону золота.
В докладе ЕЦБ также отмечалось, что геополитические риски становятся для центральных банков все более серьезным поводом для беспокойства и что некоторые из крупнейших покупателей золота сталкиваются с повышенным геополитическим риском. Почему же тогда управляющие резервами наращивают вложения в актив, который 1) не приносит процентов, 2) дорог в хранении и 3) значительно менее ликвиден, чем государственные облигации?
В своей недавней работе мы утверждаем, что геополитика меняет то, как управляющие резервами оценивают эти три фактора. Казначейские облигации США по-прежнему исключительно ликвидны, несут низкий кредитный риск и в этом, финансовом, смысле являются образцовыми безопасными активами. Но они представляют собой обязательства, выпущенные под юрисдикцией США. Заморозка российских резервов за рубежом в 2022 г. сделала это различие особенно наглядным: безопасные активы не обязательно оказываются самым безопасным выбором для стран, вовлеченных в геополитическую напряженность.
Напротив, золото не является обязательством другого правительства и, при хранении вне юрисдикции, потенциально способной ввести санкции, менее подвержено этому особому виду геополитического риска. Однако оно менее ликвидно, чем государственные облигации, не приносит процентов и требует затрат на хранение. Поэтому в нашей концепции золото рассматривается не как замена ликвидным безопасным активам, а как актив с иным сочетанием финансовых и геополитических характеристик. Таким образом, растущий геополитический риск может изменить этот выбор, при этом не превращая золото в полноценную замену ликвидным государственным ценным бумагам. […]
Подробности. Иллюстрация: изображение от freepik на Magnific (ИИ-генерация).
«Эконс», Арина Раскина, 24.09.2026:
Источники экономической силы
Размером экономики может определяться потенциал ее влияния, но не всегда – само влияние, объясняет нобелевский лауреат Пол Кругман в лекции для ЕЦБ. Объединяя модели международной торговли с геополитикой, он предлагает пересмотреть привычные представления об экономической власти.
Что делает страну экономически влиятельной? На первый взгляд ответ очевиден – размер экономики. Чем больше ВВП, тем больше страна производит, тем больше у нее ресурсов и тем большее влияние она должна иметь.
Однако эта связь далеко не такая прямая, рассказал знаменитый американский экономист, публицист и нобелевский лауреат по экономике Пол Кругман в лекции на недавно прошедшей Ежегодной исследовательской конференции Европейского центрального банка (ЕЦБ). Он предложил рассмотреть привычные представления об экономическом доминировании через призму зависимости от внешней торговли – за работы по международной торговле Кругман и был удостоен Нобелевской премии в 2008 г. Большая экономика действительно создает потенциал для влияния, но этот потенциал еще нужно превратить в рычаг; и этот рычаг – зависимость.
50 лет назад, когда Кругман, будучи аспирантом, решил заняться международной экономикой и международной торговлей, его пытались отговорить от этого выбора, вспоминает он: «Потому что это скучно, в этой области ничего никогда не происходит и нет ничего захватывающего». Скучно точно не оказалось: современная торговля стала не просто обменом товарами и услугами, а борьбой за глобальное влияние.
«Общая выгода от торговли для любой страны – это, по сути, лишь иное выражение того полного обнищания, которое постигло бы ее в случае прекращения торговли», – приводит Кругман слова выдающегося экономиста Альберта Хиршмана, одного из пионеров геоэкономики. Эта цитата связывает классическое экономическое понятие выгод от торговли с политическими понятиями зависимости и уязвимости, показывая, что международная торговля создает не только взаимную выгоду, но и потенциальный инструмент давления. «Эконс» приводит выдержки из лекции Кругмана. […]
Подробности. Иллюстрация: изображение от magnific на Magnific (ИИ-генерация).
«Эконс», Ирина Рябова, 25.09.2026:
Как память влияет на экономические решения
Память определяет, какое прошлое человек использует для представлений о будущем. Люди, легко извлекающие из памяти прошлое, сильнее задействуют в решениях свой личный опыт – в том числе, как ни парадоксально, нерелевантный.
Человек формирует представления о будущем, опираясь на прошлое, и то, какой прошлый опыт он использует, определяется памятью. Два человека, обладающие примерно одинаковым опытом и находящиеся в одинаковой текущей ситуации, могут сформировать разные ожидания просто потому, что их прошлый опыт по-разному доступен им в их воспоминаниях.
Легкость, с которой люди могут извлечь из памяти воспоминания, – один из показателей, использующихся в психологии для оценки когнитивных способностей и эффективности памяти. Этот показатель называется беглостью припоминания, или беглостью извлечения воспоминаний, – recall fluency, RF. Это не «архив» памяти и не ее точность, а ее «поисковик».
Индивидуальные различия в легкости извлечения воспоминаний определяют, насколько сильно это прошлое влияет на ожидания и последующие решения людей. Память выступает самостоятельным, экономически значимым фактором, который через механизм избирательного воспоминания формирует различия в финансовом поведении людей даже с одинаковым уровнем IQ и образования, показали в недавнем исследовании профессор экономики Гарвардского университета Андрей Шлейфер и его соавторы. […]
Подробности. Иллюстрация: изображение от magnific на Magnific (ИИ-генерация).
«Эконс», Арина Раскина, 29.09.2026:
Ценовой разрыв: что происходит с ценами до того, как они меняются
Инфляция определяется не только текущей ситуацией: цены могут выглядеть стабильными, пока компании накапливают причины их изменить. Это скрытое давление определяет, насколько сильно инфляция отреагирует на изменившиеся экономические условия.
Одинакового масштаба экономический шок может вызвать разную реакцию со стороны инфляции. Одно из объяснений этого явления – «издержки меню» (1, 2, 3): это издержки, которые несет фирма, когда меняет цены на свою продукцию. Подобно тому как изменение цен на блюда требует от ресторана потратиться на печать нового меню, так и изменение цены на собственные товары и услуги для любой компании связано с определенными затратами – заменой прайс-листов, каталогов, ценников, штрихкодов, обновлением информации на сайте и т.д.
В макроэкономике «издержки меню» объясняют, наряду с некоторыми другими факторами, почему цены не меняются мгновенно в ответ на изменения в экономике. Во-первых, потому что фирмы не пересматривают свои цены сразу же после каждого изменения экономической ситуации. Во-вторых, фирмы меняют цены не синхронно. Они некоторое время «терпят» отклонение фактической цены от желаемой – той, которую они установили бы уже сейчас, если бы издержек меню не существовало. И этот «предел терпения» у разных фирм разный: например, одна повысила цены неделю назад, а другая сделает это через полгода.
Разница между фактической и желаемой для фирмы ценой представляет собой ценовой разрыв. А он, в свою очередь, демонстрирует наличие и силу инфляционного давления в экономике, которое уже накопилось, но еще не реализовалось.
Если у многих фирм цены ниже желаемых – значит, рано или поздно они захотят их поднять. В классических моделях (1, 2) фирмы «терпят» этот разрыв до тех пор, пока он находится в определенном диапазоне и не выходит за него. В такой ситуации экономический шок, «прорвавший» этот диапазон, может вызвать всплеск инфляции, побудив множество фирм фактически синхронно повысить цены. Если же у большинства фирм цены, наоборот, уже близки к желаемым – то точно такой же силы экономический шок может лишь довольно умеренно сказаться на темпах инфляции.
Проблема в том, что наблюдаемы только фактические цены – никаких прямых данных о том, какую цену фирма считает желаемой в конкретный момент времени, не существует. Кроме того, у разных компаний ценовой разрыв может быть разным в одно и то же время: у одних цена может почти совпадать с желаемой или даже превосходить ее, у других – уже заметно отставать, а у кого-то – находиться прямо около порога, после которого придется цену менять.
Экономисты из университетов Дьюка, Миннесоты и британского Центра макроэкономики разработали статистический метод, который на основе истории фактических цен и частоты их пересмотра восстанавливает скрытые «желаемые» цены и ценовой разрыв. В своем исследовании на данных Великобритании авторы метода показывают, что в итоге реакция цен на один и тот же шок зависит не только от масштаба шока, но и от масштаба инфляционного давления, накопившегося к моменту шока, – то есть от того, как много компаний и как долго откладывали повышение цен. […]
Подробности. Иллюстрация: использовано изображение от magnific на Magnific.